Примат эстетики
Эстетический критерий, по Леонтьеву – самый универсальный. Он писал:
«эстетические требования осуществимее, чем моральные».
Или вот фрагмент из письма В.В. Розанову, 13-14 августа 1891г. (за три месяца до смерти):
«Я считаю эстетику мерилом, наилучшим для истории и жизни, ибо оно приложимо ко всем векам и ко всем местностям».
Разумеется, абсолютизация эстетики неверна, а для христианского мировоззрения – даже абсурдна. Но мысль о применимости эстетического критерия к социальным явлениям Леонтьев никогда не оставлял. Цветущая сложность. Гипотеза триединого процесса
Леонтьев, считая себя последователем Н.Я. Данилевского, исповедовал теорию троичной фазы развития цивилизации: 1) первоначальная наивная простота, 2) «цветущая сложность» (вершина развития); 3) «вторичное упростительное смешение» - верный признак скорой гибели цивилизации.
Главный «упроститель», по глубочайшему убеждению Леонтьева – буржуазный прогресс (это – одна из самых главных идей Леонтьева, определяющая его мировоззрение). Поэтому Запад прочно находится именно на этой последней стадии. Россия перенимает это вторичное упрощение у Запада и потому тоже на краю гибели.
Как избежать «вторичного упрощения»? Вот некоторые советы Леонтьева (из письма И.И. Фуделю, 6 июля 1888 г.):
«1) Государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно.
2) Церковь должна быть независимее нынешней. Иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее. Церковь должна смягчать государственность, а не наоборот.
3) Быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном обособленном от Запада единстве (…)
4) Законы, принципы власти должны быть строже, люди должны стараться быть лично добрее; одно уравновесит другое.
5) Наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе».Характер христианской веры
Леонтьев исповедовал христианство «страха Божия», а не любви:
«О своей религии я думаю и должен думать прежде всего с точки зрения спасения моей души (а все остальное и польза ближних «приложится»)».
Думается, что это следствие того страха смерти, который он пережил во время чудесного исцеления от холеры в 1871 г. И несмотря на то, что Леонтьев постоянно размышлял о судьбах народов и их социальном строе, его христианство совершенно аполитично:
«Вера в божественность Распятого при Понтийском Пилате Назарянина, который учил, что на земле все неверно и все неважно, все недолговечно, а действительность и веко-вечность настанут после гибели земли и всего живущего на ней,- вот та осязательно-мистическая точка опоры, на которой вращался и вращается до сих пор исполинский рычаг христианской проповеди. Не полное и повсеместное торжество любви и всеобщей правды на этой земле обещают нам Христос и его апостолы, а, напротив того, нечто вроде кажущейся неудачи евангельской проповеди на земном шаре, ибо близость конца должна совпасть с последними попытками сделать всех хорошими христианами».Иначе говоря, христианство, по Леонтьеву, ведет к личному спасению, но не к социальному преображению. Именно за «розовое христианство» (т.е. за надежды всеобщего примирения в любви) Леонтьев резко критиковал «юбилейную» речь Ф.М. Достоевского.
Вот отрывки из статьи «О всемирной любви» (1880):
«Итак, пророчество всеобщего примирения людей о Христе не есть православное пророчество, а какое-то общегуманитарное. Церковь этого мира не обещает, а кто "преслушает Церковь, тебе, тот пусть будет как язычник и мытарь" (то есть чужд тебе как вредный своим примером человек; конечно, до тех пор, пока он не исправится и не обратится).
Возвратимся к европейцам... Прежде, например, чем полюбить кого-либо из европейских либералов и радикалов, надо бояться Церкви.
Начало премудрости (то есть настоящей веры) есть страх, а любовь - только плод…
Слишком розовый оттенок, вносимый в христианство этою речью г. Достоевского, есть новшество по отношению к Церкви, от человечества ничего особенно благотворного в будущем не ждущей; но этот оттенок не имеет в себе ничего - ни особенно русского, ни особенно нового по отношению к преобладающей европейской мысли XVIII и XIX веков…
Братство по возможности и гуманность действительно рекомендуются Священным Писанием Нового Завета для загробного спасения личной души; но в Священном Писании нигде не сказано, что люди дойдут посредством этой гуманности до мира и благоденствия. Христос нам этого не обещал... Это неправда: Христос приказывает, или советует, всем любить ближних во имя Бога; но, с другой стороны, пророчествует, что Его многие не послушают».
Интересно, что Леонтьев в христианстве видел элементы «вторичного упрощения» и мучился этим. Так, в том же письме Розанову Леонтьев пишет:
«2) Более или менее удачная повсеместная проповедь христианства должна неизбежно и значительно уменьшить это разнообразие…
3) Итак, и христианская проповедь, и прогресс европейский совокупными усилиями стремятся убить эстетику жизни на земле, т.е. саму жизнь…
5) Что же делать? Христианству мы должны помогать даже и в ущерб любимой нами эстетике из трансцендентального эгоизма, по страху загробного суда, для спасения наших собственных душ, но прогрессу мы должны, где можем, противиться, ибо он одинаково вредит и христианству и эстетике».
Столь противоречивое мировоззрение приводило Леонтьева к неожиданным выводам в социально-политической области. О них – в следующем отрывке.
Николай Сомин
Комментариев: 0